ryba_barrakuda: (Default)
Полезно прислушиваться к разговорам в трамвае: узнала, что девочка со скрипкой ходит иногда по ночам играть на тот остров, куда я иногда по вечерам хожу петь :)
ryba_barrakuda: (necheloveknezver)
осень. это какое-то невероятное ощущение полноты жизни, ее абсолютного совершенства, когда пробираешься сквозь туман по узким улицам, и вдыхаешь его, жадно, как будто следующего глотка может уже не случиться. это время когда, найдя прибежище в теплом кафе, смотришь сквозь широкие окна на улицу с круглолобыми трамваями, тесными, мощеными камнем тротуарами, старыми витринами, и живешь насквозь еще сотню осеней, прежде этой наполнявших пространство между старинных, почти уже вечных домов. время желтого света, меха небесных лис, время рыб в небе, дыр во времени, избыточной памяти и абсолютной затерянности. время, когда быть собой - и боль, и роскошь, и невероятное наслаждение. Когда тебя относит от всего, что привычно, и люди, и предметы исчезают, стоит отвернуться, положить трубку, сказать "пока". Когда слова становятся хрупкими и ломкими, и ты ничего не можешь ими передать, и оттого все больше молчишь, и это счастливое молчание. кажется, еще чуть-чуть, и я таки не удержусь, стану ходить сквозь стены, метаться по потолку и брать тучи с неба - просто подержать. деревья я уже целовала и с камнями разговаривала.
ryba_barrakuda: (necheloveknezver)
Вечером самолет. Чемодан, печально раскрывший рот, голоден и тих. Все, что наполнит его, лежит в комнате под разыми углами и по разным углам. Нужно на почту, в аптеку, написать и получить письма, но не нужно ни-че-го. Сижу, грею побаливающий зуб, прислоняю болящую голову к холодному - солнечная осень! - стеклу, собираю волю в кулак. Время, кажется, потекло медленней. Снова звонили из "не хотите ли сдать тромбоцитов", что озадачило: вроде бы, у меня не очень редкий гено-фенотип, хотя, может быть, именно поэтому все время нужен. Ну и потом, осень - время пересадочного всплеска, и расход пластинок растет.
Вчера, рассказывая про тридцатилетнюю войну-Вифлеемскую часовню-тра-ла-ла-по-пунктам-и-с-датами, поймала себя на том, что как-будто слышу шаги и шорох всех тех, о ком буду рассказывать экскурсиям на самом деле. Это было несложно: протащить их всех контрабандой, отвлекая экзаменаторов рассказами выхолощенными и тусклыми, где любая фамилия - плоское, ничего не значащее слово без пояснений (на пояснениях обрывают, говоря, что туристам это не очень интересно и долго), от настоящих привидений, самоубийц и людей с характером (ну вот те же грустный музыкант Томашек и отвязный Йожик с вычитываемым даже из краткой биографии марфаном, о которых никто никогда не спросит на гидо-экзамене, или старый индеец у Франтишка, или младенец на Карловом Мосту). Кстати, да, экзамен сдан, и теперь, кроме основного и любимого - медицины, у меня есть неосновное и любимое - прогулки по Праге с рассказами. И еще будет медный значок, который, конечно, и стал главной причиной ввязывания в развлечение с экзаменом. Вот так :)
ryba_barrakuda: (necheloveknezver)
Я ненавижу свою голову за то, что она болит. Я даже не всегда люблю ее за то, что она думает...

TWIMC

Apr. 18th, 2008 02:35 am
ryba_barrakuda: (necheloveknezver)
Мало их, перемазанных соком черничным
И собственной кровью.
С ними так трудно:
То не тронь, то спаси...
Как предлагать им веру, как шить одёжку?
Хочешь - возьми, унеси их в горстИ,
Кровь утри с их искусанных губ. Потетёшкай.
И отпусти.
Не можешь - не подходи и не жалей,
Они не стоят попытки твоей,
И слезы твоей.
Они не помнят своих матерей,
И у каждого - полный карман смертей,
Завернутых в тонкий пергамент.
Это они придумали город Гамельн,
Это они - из уцелевших тогда детей.
Не сумевшая взять их вода
Мстит, растворяя письма, следы смывая,
Снится ночами, холодная, голубая,
Кому-то другому - спасительная, святая,
А им - безнадежная, прочная корка льда,
Под которой видны островерхие башенки рая.
Каждый бродит в своем заповедном лесу,
Оставляя зарубки на коже,
Сколько шрамов запястье вместило, столько и лет им.
Что ты смеешься, Боже? Ты все время смеешься, Боже,
Наблюдая как рвет их на лёд их же собственным светом.
А они подходят к Тебе все ближе, и ближе, и ближе,
Загляни любому в глаза и упрямый вопрос прочти:
Я так люблю Тебя, что почти уже ненавижу,
Ты ненавидишь меня, значит, любишь уже почти?...
ryba_barrakuda: (necheloveknezver)
есть люди, которые никогда не научаются принимать всеобщее восхищение. Вот он выходит на сцену, перед ним - огромный, до отказа набитый зал, наэлектризованный одним только его появлением, а он сутулится, в ответ на взрыв аплодисментов коротко прикладывает руку к сердцу и смущенно улыбается, будто берет в долг.
Кудри его седеют все больше раз от раза: раньше контраст белого костюма и смоляно-черной шевелюры ослеплял, теперь этого контраста нет. Он раздает своему оркестру деньги: на похоронах и свадьбах не играют задаром, это не угодно ни музам, ни богам. Музыканты смеются, рассовывают купюры по карманам, им не терпится начать, да музыке самой как будто не терпится вырваться из заточения в скрипках и трубах: с того момента, как оркестр на сцене, едва слышная мелодия перекидывается из угла с виолончелями на какие-то вовсе невидимые свирели, возвращается, ласково отражается скрипками, уходит, почти замирает на золотом крае трубы, задевает еще даже не взятый на колени аккордеон, и так и бродит по кругу, пока звучат слова на английском о том, что прага, время цыган, кармен с хорошим концом, о том, что будет вам старое и нам новое, и о том, что спасибо. А потом, выпущенная внезапным движением руки, музыка обрушивается на зал, и зал захлебыватся, счастливый, и подпевает, и пляшет, и подмурлыкивает, и аплодирует, и замирает, и смеется.
У Бреговича есть светловолосый весь в черном ангел-хранитель, большеротый, тонкогубый, худой и лопоухий. Он сидит - точнее, не в силах усидеть от переполняющих эмоций, подпрыгивает справа, смешно выпячивая острый подбородок. В его голосе - бездна и еще чуть-чуть, под его пальцами одинаково легко оживают и звучат барабаны, аккордеон, труба и черт знает какие еще музыкальные приспособы. По его лицу, то расплывающемуся в улыбке, то каменеющему, упирающемуся лбом в упрямые, совершенно объемные звуки, можно прочесть всю историю этого дурацкого человечества, от глубочайших трагедий то полнейших нелепиц.
Величественные певицы между потрясающими по красоте партиями, зажав шпильки во рту, неспешно поправляют и перевязывают национальные платки, поудобнее прикалывая надо лбом ядовито-розовые цветы. Кармен поет под кривым, похожим на стручок красного перца месяцем, который скрипя опускается с потолка, потом оттуда же спускаются фанерные, смешные херувимы. Кармен не умирает, а выходит замуж под залихвацкий мотив, сквозь который вдруг прорывается печальная и простенькая - всего на семь пронзительных ударов по ярко-желтому игрушечному ксиллофону - мелодия, которую Брегович с удовольствием выстукивает снова и снова. Потом - очередь игрушечного барабана и разудалых плясок, душой которых - хрупкий ангел-хранитель, подхвативший дородную Кармен, и прямо на сцене обучающий ее тут же и придуманному танцу - чему-то среднему между семь-сорок и чечеткой. А потом вдруг - Королева Марго. И ангел-хранитель превращается в средневекового городского сумасшедшего, так низко склонившись к барабану, что торчат только его острые лопатки, да запрокинутая к зрителю голова, и у Бреговича под пальцами лопается струна, мелодия становится страшнее и горше, пока не замирает где-то над головами и мгновение тишины не взрывается опять звоном и грохотом Марушки. А потом Смерть. И Эдерлези. И много, много, много всего... Находится продолжение и моей истории: восемь нот, начало Death Car, а зал, обычно радующийся этим звукам, вдруг молчит - то ли не отошли от Одиночества, то ли новое затмило хорошо забытое старое. Я же помню слова (еще бы, это будет, конечно, не самое последнее, что я забуду, но уж всяко позже собственного имени :). И сижу в паре метров от сцены. И удивление от молчания на лице Бреговича сменяется улыбкой, когда он видит, что я шевелю губами, он кивает, подмигивает, и дальше мы поем уже вместе - я беззвучно, он - мягко, насмешливо и проглатывая английские окончания. Уже почти закончив петь, он вдруг, тряхнув головой и улыбнувшись мне, снова принимается за последний куплет - это, пожалуй, один из лучших подарков в моей жизни. Песня заканчивается, мы киваем друг другу, и дальше снова круговорот звука, зал танцует почти целиком, и оркестр, закончив выступление, еще несколько раз возвращается на сцену, сначала небольшой группой музыкантов, а потом подтягивается и хор.
Вечер густ и остр, я не люблю смотреть на Город с Вышеградских высот, я и сами высоты эти почему-то люблю много меньше, чем сады под стенами Страховского монастыря. Кроме того, публика, жужжа от впечатлений, хлынула к метро, поэтому я иду подальше от живописных панорам и от метро, в обход концертного зала. И молчу, даже в голове, что вообще редкость. Пробираюсь по каким-то цветущим уже кустам, цепляюсь за невысокие заборы и арматуру, торчащую из газона под самой стеной здания, и выбравшись, наконец, на ровное место, нос к носу сталкиваюсь с курящим Бреговичем. "Добрый вечер. Спасибо за концерт, это было невероятно. Доброй ночи, хороших снов." "Пожалуйста. Доброй ночи, - улыбается, и уже вслед я слышу знакомое-знакомое, - We're alive..."
P.S. это было вчера, а сегодня, друзья мои, я отбываю в Тулузу. Если чей-нибудь путь лежит в ближайшие несколько - а именно до 5.04 - дней через hoc-Город, то было бы здорово выпить кофе на берегах Гароны или южного канала :)
ryba_barrakuda: (facies paraplatonica)
Прогулка по обледенелому парапету шириной чуть больше ступни. Слева, метрах в семи под вами - темная вода. Стена, на которой вы стоите, сверху покрыта мутным толстым льдом, а вниз - бела и отвесна, справа от вас - безлюдный ночной парк. Город - как картинка, и тонкий обоюдорогатый месяц висит над средневековыми крышами. Противозаконное, мучительное совершенство контуров и светотеней.
Длинный шарф то путается в ногах, а то приподнимется концами над водой и ненавязчиво тянет туда - влево, подошва прикрывает край стены уходящей в темную воду бесшумной реки.
Одно движение. Не то что неверное, но чуть менее, чем надо, быстрое, чуть менее, чем надо, осторожное, чуть менее, чем должно быть, уверенное, и никто даже не догадается, как все было на самом деле, а завтрашний день не догадается, что пора наступить...
Если бы уметь сместить рамку времени... Впрочем, даже если не смещать - ведь физики давно твердят: все происходит одновременно - прошлое, настоящее и будущее, и только движение от одного к другому есть иллюзия, как и вся наша логика, основанная на этом движении. Так что даже если не...
Такой же точно полуночный час, вон тот остров посреди реки, вон тот мыс, отлично видимый отсюда. Там, на крохотном песчанном пятачке сидят трое. Пикник на обочине звездных дорог, сошедшихся на несколько коротких дней. Отсюда не видно, как они смеются, эти трое. Вокруг них - срединное лето, и плывут по черной воде лебеди-призраки, и брошенный кусок хлеба падает слишком близко к берегу, чтобы птицы обратили на него внимание. Но сидящим на пляже все равно - не птицы, так рыбы. Они и сами по сто раз на дню превращаются среди прочего и в тех, и в других... Они поют детскую песенку, что "ну а дружба-начинается-с-улыбки..." и немедленно замечают плывущее по небу, случайно подсвеченное прожекторами облако-смайл, и опять смеются, и машут тому, который там, наверху балуется то для них, то ими самими. Потом они встают, стряхивают песок с босых ступней, обуваются и уходят.
Теперь - скамейка на том же берегу, что и стена, но чуть от нее поодаль. Весна. Двое. Ничего между ними не было, кроме разговоров, ничего и не будет. Все до одного вопросы, которые он задает ей - не вовремя и не те, все до одного ответы - игра, которой никто не забавляется кроме нее, отвечающей. Он хочет вылечить ее от болезней и страхов, от которых она давно бы излечилась сама, но они - лучшее, что в ней есть. Он боится за нее, но еще больше боится ее самой. Ей скучно, и хочется положить голову ему на колени. Это ничего не будет значить, но так удобнее смотреть на звезды, потому что смотреть на Город по-прежнему больно - в его совершенстве слишком много от ее снов, вдруг без разрешения ставших реальностью.
Мост чуть дальше скамейки, с этого берега на другой, проходящий прямо над островом. Лето. Там - двое. Они разделили несколько ночей: десятки километров ночных улиц, разбитых на шаги. Они соприкасаются шуршашими рукавами курток. Камень, по которому она еле слышно шлепает ладонями, прохладен и мокр - только что прошел дождь. Она первой смотрит в пространство между водой и небом, и замирает, задохнувшись. Она знает, что он здесь, рядом, она знает, что он смотрит на нее, но ей становится наплевать на все, кроме этой бесконечной пустоты, которая затягивает до головокружения, до тошноты, до дрожи в коленях. Еще мгновение, и она забывает о своем спутнике, забывает навсегда. Не смотря на то, что спустя минуту они, держась за руки, уйдут с моста, и будут пить кофе, и есть овсянку на завтрак, и шутить, и обмениваться замечаниями, она уже никогда не вспомнит о нем, а вот это пространство между рекой и небом еще долго будет ее единственным сном.
Дом-шкатулка на той стороне реки: Театр-феникс, сгоревший, да вернувшийся. Отсюда, со стены, его плохо видно, потому что мост заслоняет театр почти до половины, а туман позаботился о том, чтобы скрыть все остальное. У входа в театр - трамвайная остановка. Там двое. Он и он. Зима. У них за плечами - почти четыре с половиной года и пятнадцать стран. Они говорили на разных языках, когда встретились, теперь и навсегда говорят на одном - смеси тех трех, что выучил каждый, пока они вместе. Их прошлое больше их будущего, потому что одному из них осталось что-то около шести месяцев жизни. Они прощаются с девушкой в оранжевой куртке, перебегают дорогу, держась за руки, и скрываются в кофейне "Славия". Девушка смотрит им вслед сухими глазами, и без конца целует в мохнатый затылок котенка, который выглядывает у нее из запазухи. Они оставили его ей, поскольку хотят уехать из Города, им кажется, что за шесть месяцев можно еще многое успеть. Тот, что здоров, тайком скупает по черным каналам обезболивающие. Он никогда не нарушал закона, он - "мальчик- из-хорошей-семьи", он страшно боится тащить опиаты через границы. Но он это сделает .
Набережная на противоположном берегу реки. По ней очень быстро идет девушка. Навстречу ей - молодой человек. Он поднимает глаза и в долю секунды узнает ее: полтора года назад они не дольше пяти минут разговаривали на мосту. У нее изменилась прическа, на ней совсем другая одежда, она почти не смотрит по сторонам, Город уже купается в ранних зимних сумерках, но он все равно узнает ее, и успевает, обернувшись, окликнуть ее по имени и крикнуть "Ca va?" "Bien," - доносится в ответ, она обрачивается на ходу, улыбается ему, и спешит дальше...
По мосту с того берега, где стоит стена, на другой бежит человек - он догоняет бумажную шляпу черную всю в серебрянных звездах. Это конец апреля, ночь чародейниц. Шляпа катится криво, но резво. Человек бежит за ней изо всех сил, а за ним, подобрав юбки своего ведьминого наряда одной рукой и сжимая метлу в другой руке, бежит, смеясь, рыжеволосая женщина.
И еще десятки, десятки мгновений, сошедшихся здесь. И среди них - прогулка по обледенелому парапету шириной чуть больше ступни. Слева, метрах в семи под вами - темная вода. Стена, на которой вы стоите, сверху покрыта мутным толстым льдом, а вниз - бела и отвесна, справа от вас - безлюдный ночной парк. Город - как картинка, и тонкий обоюдорогатый месяц висит над средневековыми крышами...
ryba_barrakuda: (Default)
Что радости в танце, ритм которого не изменить? Уже через девяносто минут после твердо принятого решения никуда не лететь, был куплен билет. Три дня не-ожидания и не-загадывания, три дня аврала и раскидывания мелких дел - вполне приемлемая цена за сорок восемь часов, наполненных другим воздухом, другими голосами, другим временем.
Москва легко морозна, но для отвыкших от холода рук и губ - мучительна. В остальном же странно: мы с этим Городом давно уже не любим друг друга. Терпим - да: я - ради нескольких десятков людей, ради книжных магазинов и пары крошечных перекрестков, она - не знаю почему. В этот же раз она старалась мне понравиться. Очень. Я не ждала электричек, не ждала автобусов - все появлялось немедленно, я не стояла в пробках. С десяток монет я видела у себя под ногами (вот интересно, если человек бросает монетку - он хочет вернуться в город, если наоборот, значит ли это, что город хочет вернуться в человека?), мне ни разу не сказали грубости и не промолчали в ответ, в метро всегда находилось место, мне улыбались и говорили комплименты незнакомые люди, мне несколько раз пришлось возвращать сдачу, которую дали сверх положенного...
Но главное не в капризах Города, а в другом, в другом:
мелодичен был звон, стоявший в голове от перемен температуры и бессонности, он не заглушал голосов, и не мешал говорить.
исключительно приятен был молниеносный drop in в Билингву, где книга, упавшая под ноги с верхней полки, оказалась анталогией английского юмора.
совершенно случайно была соблюдена симметрия маршрутов: Мясницкая с одного конца - в одиночестве, Мясницкая по ту сторону Чистых - за легкомысленной беседой о квантовых компьютерах. Прогулка по мосту мимо набитых шляпками витрин к М-Сити, где новые высотки скребут небо лучами прожекторов да шпилями, и прогулка по кривому узкому переулку, выводящему мимо английской короны прямо к Red Square. Даже в мелочах: у М-Сити - молоденький лед на реке, робким тонким кружевом на темной воде и толстое, страшное, мохнатое бронзой Древо жизни, а на Красной площади - толстый, мохнатый коньковыми надрезами слой добротного каточного льда и у самой кремлевской стены - молоденькие елочки на фоне призрачного леса, в который сливаются на кирпичной кладке темные контуры прежних елей...
Маруся, с которой меня так давно обещали познакомить оказалась вполне уютной, чумазой в эту пору девочкой с покладистым характером.
очаровательна была ложка с номером и сопровождающая ее фраза гардеробщика: "Я вас всех троих на одну ложку повешу."
сладок был от детства позабытый вкус облепихового сока, и хороша была беседа до первых петухов и измученной девушки, явившейся со счетом и извинениями.
и долгий разговор о медицине и Зонде (обязательно расскажу вам эту захватывающую историю в ближайшем посте :) под удивленно-насмешливым прищуром венецианской маски.
и такая знакомая улыбка через стол над бокалом латте и мобильником поющим мантру - как будто не проходит между встречами полулетий, да их и не проходит по сути, если память друг о друге так же непроизвольна и надежна, как дыхательный рефлекс.
девушки меняются к лучшему и в том неизменны, а юноши не меняются вовсе - и тем меняются к лучшему :)
а еще был во всей этой истории имбирный чай, который мне случилось только пригубить. Напиток, к которому я никогда больше не прикоснусь, но ради одного глотка которого вполне стоило пропахать сотни километров неба и четырежды пройти паспортный контроль.
ryba_barrakuda: (Default)
Если признаться, что нижеприведенное я нацарапала вместо того, чтобы писать строгие по форме и очень серьезные по содержанию инструкции, дед-лайн для сдачи которых - через час, возможно, тогда вы приблизитесь к пониманию всей глубины моего падения... *рыдаетъ*

Детка, твою бы энергию в мирных целях,
Детка, твой яд бы сцеживать - да в лекарства:
Меньше было б обиженных, меньше - хворых.
Ну что тебе не сидится среди тех, за которых
Дают полцарства?
Что тебе все мерещится тенью многоугольной
Тот ли берег, другой ли? Что слышится шепот-шорох?
Осторожней. В конце концов, ты из тех, которых
Убивают невольно.
Так легко, что и не заметишь, это тебе не порох,
Не скользкая сталь и даже не цианистый.
Детка, зачем ты помнишь о тех, для которых
Ты сама - убийца?
К чему размазанный грим? Дурновкусие, дурновластье?
Твоя муза, ну спорим, однажды скончается в трудных родах?
Детка, ты разве не видишь, что даже счастье
Твое не котенок пушистый в руке - собака шальной породы
На погрызенном поводке?
Так какого рожна ты смеешься на остановках
Полуночных, хлебом кормишь луну, реку кормишь луною?
Детка, право, даже чертям, и тем за тебя неловко,
Хотя украдкой они, вероятно, гордятся тобою...
ryba_barrakuda: (necheloveknezver)
Как же многого я не умею... Каждый день, каждый час список пополняется все новыми не.
Дождь сладок на ладонях - полчаса после смс-ки едва минуло, а ясные сумерки рассыпались и были смыты потоками ливневыми, теплыми. И до сих пор. Слышите, мой собеседник, ста буквами таки заговоривший воды, видите? :))
Со мною здороваются на улицах незнакомые люди - я на кого-то похожа?..
Город весь оборачивается знаками, они проступают на стенах домов, над дверями, на асфальте кривыми рисунками - читай, коли можешь. Видимо, сие есть компенсация за то, что в некоторые места с недавних пор мне путь заказан настрого, как будто сказали: "Нет. Не сейчас." - и осторожно так за шиворот развернули.

Что еще в нашем - увы - недокоролевстве?
Ищут золото, заговорщиков, философский камень,
По истертым ступеням узких замковых лестниц
Шныряют туристы с тяжелыми рюкзаками.
Пугают тамошних приведений, забывших даты
И обстоятельства собственных окончаний...
Время горбато мостами, мосты горбаты
Слоями следов и бессвязных воспоминаний...

Ну, и на прощание. Если вам сейчас примерно так же, как мне, могу утешить: долго все это не продлится, и могу подбодрить: нам ли быть в печали, нам ли не знать троп :)
ryba_barrakuda: (Default)
как же, как же давно не удавалось мне протаскивать через границу вчера-завтра сразу столько вещей, слов, вдохов, которые по всем правилам остаются там, где явлены-сказаны-сделаны.
Оранжевый цветок с ладонь величиной провел ночь в сумке без малейшего вреда для здоровья, французская мелодия сто лет неслышанная - утром в трамвае, как вечером в Савое, пластмассовые дурацкие ананасы рассыпающиеся из пакета у идущей мне навстречу женщины - отражением не менее дурацких лепных, и за спиной вдруг читают "Пора мой друг, пора..." с сильным английским акцентом, и мальчик-китаец в лавочке, набитой мелочами из Поднебесной, улыбаясь, протягивает блокнот в голубом шелке: "Вам. Так. На счастье". И теперь, похоже, у меня каждый день ровно в 18.15 будет звенеть в правом ухе. так-не-бывает?... :))
ryba_barrakuda: (Default)
Сегодня в автобусе рядом со мной стоял юноша лет четырнадцати. На одной из остановок находится школа для детей с замедленным развитием, вот туда мой попутчик и направлялся. Он стоял, несуразный, угловатый в коротких не по росту штанах и в потрепанной куртке, и очень грустный. Прижимал к груди какую-то папку и громко уговаривал себя вслух: "Надо доехать. Я устал. Это ничего, ничего, я доучусь, - потом вдруг пугался, - ой, а потом же третий класс, и опять, опять все сначала, от января до июня! Я не выдержу, - и сам же уговаривал, - надо выдержать, надо учиться, надо хорошо учиться. Страшно, очень страшно. Писать надо руками, на компьютере нельзя, решать надо. А что потом? Потом, может быть, поступлю в гимназию. Надо учиться, - интонация менялась, видимо он повторял слова, не раз слышанные от взрослых, - главное, не нервничать и не расстраиваться, не нервничать и не расстраиваться, я доучусь, я смогу. Страшно как... Я устал. Я не хочу... не могу... но надо... Я постараюсь, я очень постараюсь, я же много умею, писать умею, плохо, но умею, читать умею. Я устал. Главное не расстраиваться. Ой, как я не хочу, как же страшно, как я не хочу туда идти..." Автобус,затаив дыхание, следил за этим случайно озвученным внутренним монологом. Это была очень осмысленная и четко интонированная речь, мальчик уговаривал себя (и уговорил таки, молодчина!) так, как, наверное, в голове это делают тысячи школьников во всем мире... и мне стало очень жаль всех этих девочек и мальчиков, почему-то очень жаль...

went away

Dec. 17th, 2006 10:28 pm
ryba_barrakuda: (go)
Я не успеваю оборачиваться, не успеваю отозваться в одной пустоте, как подкатывает другая. В телефоне - пара сотен номеров. Очень легко стирать те, что принадлежат живым, с которыми мне стало не о чем говорить, но я не могу стереть ни одного имени, принадлежащего мертвым, потому что все они уходят не договорив, на полуслове, на полусложенности, на "еще увидимся", и я не могу отказаться от них...
Проговорить. Об одной смерти.
Иногда случаются такие встречи, которые меняют многое. И не потому, что за ними следует какой-то сюжет, а потому, что сам факт существования этого конкретного человека противоречит всему вашему предыдущему опыту, схемам и логике этого дурацкого мира. В тридцать пять у людей не бывает таких спокойных и добрых глаз, в тридцать пять даже у лучших из лучших глаза уже либо грустны, либо сумасшедши, либо и то, и другое. Тем более, не может быть таких глаз у человека из руководства крупного банка, финансы - это вообще не мир для не-здешних...
Оказалось, может. Оказалось, бывает. И съешь-ка свои самодовольство и мизантропию здесь и сейчас, на этой самой вечеринке, вот этой конкретной серебряной вилкой, запей яблочным соком и постарайся не подавиться. Я, к счастью, не подавилась - люблю, когда мир оказывается лучше, чем он есть.
Мы провели вместе всего несколько часов - так уж получилось, что его попросили заботиться о моем комфорте среди шестисот малознакомых и вовсе незнакомых мне людей. Этот человек понял все мои шутки до одной - такого не бывало уже очень давно, если вообще бывало - как правило, по меньшей мере, четверть моей иронии пропадает втуне, он не говорил лишнего, а когда говорил - знал. Приятнейший вечер, в результате которого пришлось долго и придирчиво перебирать и пересматривать добрую половину своих взглядов.
В прошлом декабре, прощаясь и благодаря, я была уверена, что мы, если и встретимся когда-нибудь, то не раньше, чем через год, на точно такой же вечеринке. И это было совершенно не важно, потому что есть люди, память о существовании которых с родни дыханию - не обязательно осознавать каждый вдох и выдох, они все равно происходят. Так же и с этими шестерыми(а он стал седьмым), чувство которых живет во мне, не очень-то спрашивая, хочу я этого или нет, и вовсе не зависит от любовей, влюбленностей или ненавистей - это что-то совсем другое, для меня пока необъяснимое...
Но с этим мальчиком мы не встретимся больше никогда. Потому что через полгода у него обнаружили рак четвертой, неоперабельной стадии. Он умер в четверг. Его похоронили сегодня. Было солнечно, и, говорят, было много людей...Вы не почувствовали, что мир стал хуже? Так вот, поверьте, стал.
ryba_barrakuda: (go)
Кто такой этот я, этот странный, разборчивый голос,
Этот смех, как песок, этот шорох манжет, скрип дивана,
Этот свет, раздражающе-резкий, неуклюже-короткое - молод,
Это звонкое эхо ключей, выпадающих из кармана...
Кто такой этот он, разметавшийся в температурной,
Бесконечной, жестокой болезни своим совершенством?
Почему от него - от меня - мне так душно и дурно,
А потом так легко и бесстрашно от слова, движения, жеста...
Почему в ноябре у меня все окопы, все войны, да трупы,
Почему дотянуть до апреля - какая-то мука,
Кто такой этот он, шут горчишный под боговой лупой,
То подобье и образ, а то - колоссальных размеров проруха...
Кто такой этот я, этот ты, этот он, слабый, вздорный, мятежный,
Создаватель изящно-кривых своих-собственных логик,
Мстящий всем и себе, предающий любя, убивающий нежно...
Смех и грех. И - стена. Лоб в крови. Полуисповедь в столбик...

Read more... )

***

Jul. 10th, 2006 10:46 pm
ryba_barrakuda: (колючее солнце)
И где твой страх? Ну, покажи его
На пальцах, тенью на стене,
Собою в белой простыне,
Ну, выверни фарфоровое дно.
Свой ад, медовый, липкий, горький ад,
Что спал в тебе в июне ль, в январе ли,
В котором все тебя отчаянно хотели,
В котором до сих пор тебя – хотят.
И где ж твои весенние качели?
И где твой дом, мой мальчик, где твой сад
И яблонево-майские метели?
Где теплый хлеб, и белый сон котят?
Да ты вобще-то жил на самом деле?..
ryba_barrakuda: (колючее солнце)
Мне кажется, что я заболеваю,
Мне кажется, меня несли-несли а ладонях,
Да вот - пролили, ждали, что впитаюсь,
Что разрастусь,всклокочусь, расцвету, а мне вдруг стало надо стать дождем,
Забыть про землю, про цветы и травы,
И - испариться, и - сбежать неблагодарно
От этих разных любящих и ждущих, от всех замешанных в придуманном моем,
Так до сих пор и не проросшем счастье...
ryba_barrakuda: (Default)
Я ничего не боюсь потерять,
Ибо сам я себе господин.
Только дайте, пожалуй, шнурок - привязать
Съезжающий мезонин... :))

P.S. Ну, вот, выглянула после запощения во френд-ленту, а там обсуждают высоту двускатной крыши. Дайте мне два шнурка - Судьба старательно шлифует на мне свое чувство юмора :))
ryba_barrakuda: (Default)
Сегодня почему-то день читатальства стихов. Так что всякое думается о поэтах, их блестящих, жалких, никем не тронутых судьбах (потому что к личной судьбе поэта прикоснуться невозможно - он вечно держит себя в горстях, не защищая, не умышлено, а по логике событий - ведь воду иначе не понесете, как окружив собою, вот и с ними так же), о пехотных минах, которых каждый из них носит две - в голове, и в сердце, и топчется на них и танцует, если музыка, никогда не зная, где взрыватель сработает первым, что лопнет раньше - загнанное воображением сердце или голова, в которой лес, заканчивающийся крашеной в белое стеной.
Мне кажется, нет страшнее образа, чем лес, по которому идешь, идешь, а потом видишь крашеную белой масляной краской, крепкую, без единой царапины и неровности стенку, над которой угадывается присутствие потолка, под которой - пристутствие пола. И вот эти углы, это перетекание их друг в друга, непроницаемость без возможности взлететь, или подкопаться, эта нелогичная, неправильная, неожиданная в лесу замкнутость стены - самый ужас. И ты садишься, вокруг - елки, под ногами - хвоя, но ты оперся спиной о стену и знаешь, что ты, продравшись по этим дебрям, еще даже не вышел из комнаты, и вот тогда-то случается приступ клаустрофобии, приступ звериного совершенно ужаса, из которого рождаются стихи.
Да-да, стихи пишутся от ужаса, а ни от какой не любви, ни от какой не от радости, ни от какого не от горя. Но в стихах есть и то, и другое и третье, это как бы верхний слой, а ужас - канва, под толстой вышивкой его и не видно подчас вовсе, но он есть всегда.
Люди, не пишущие стихов, те самые, героические люди, которые умеют жить жизнь без этого словопрядства, они тоже знают про стену, они тоже испытывали этот ужас, но знают они и то, что можно ведь и направо пойти, и налево пойти, что надо шишек собрать, костер развести, можно птицу поймать, можно выпустить, ягод пособирать прямо с куста, грибов дождаться после дождя, можно вообще лес вырубить, если на то пошло, и земляникой засадить, или еще лучше - зарисовать всю стену елками, да и забыть. Они и не выходят к ней почти, к этой проклятущей беломасляной, отлично себе передвигаются вдоль нее далеко-далеко, всегда - бессознательно - оставляя между ней и собой достаточный промежуток, поскольку комната широка есть, и они знают, что жизнь внутри комнаты - настоящая, другой не придумано, ну просто получилось так, что жизнь зародилась в комнате. И в ней много чему надо успеть научиться, много чего сделать, и это страшно интересно. А у поэта (который, к слову, так иногда до конца жизни и не научится в "лесу" выживать самостоятельно, ни костер развести, ни белку поймать) - какой-то географический кретинизм в этом смысле - он на речку идет - к стене приходит, за грибами отправится - снова здорово, садится и поскуливает от ужаса и безысходности. Ему страшно.
А не выйдет к стене, так разгребет руками хвою и в пол тыкается - вот же видите, это - ненастоящее, там -замкнуто, там - хуже, чем просто конец всего. И никак никто ему не объяснит, что оно - самое настоящее и есть, что в этом - живут, что за стеной, если и есть что - то только в следующей жизни, потому что у комнаты нет дверей кроме смерти.
Увы, часто видится поэту в его снах беспокойных - только другое содержимое комнаты, и мечтается тоже в основном только о том, чтобы иначе ее устроить, иным набить, потому что стена - часть его самого. И многие, понимая это, пытаются с кровью, с мясом из себя эту стену выковырять, выдрать - это принято называть искренностью, но на самом деле - тоже слои, слои, как будто ее много раз красилии и ободрав один, начинаешь немедленно обдирать второй слой, и третий, и десятый, но даже не добираешься до бетонных блоков, или из чего там делают белые казеные стены - только кровь из-под ногтей.
А читатель - как попадется, иные и не заметят ничего, да, говорят, красиво небо описал, красиво умер, и работают дальше, а иные - без анестезии глотнут - и валяются в кустах полтора дня, и рвет их чужой болью-ужасом, которая тогда - была, да кончилась, может быть, а для них на каждый раз на бумаге осталась, и они даже сказать ничего не могут поэту - не потому что не докричаться - это сейчас как раз не проблема, а потому что, что скажешь? Как я тебя понимаю? Да-да и со мной тоже самое, и даже хуже? Это так же мучительно стыдно - говорить о стихах, особенно с тем, кто их написал, как собственно, и писать их. Я читаю ваши стихи, у меня те же язвы, и молчания - довольно.

Profile

ryba_barrakuda: (Default)
ryba_barrakuda

December 2015

S M T W T F S
  1234 5
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jun. 29th, 2017 09:04 am
Powered by Dreamwidth Studios