ryba_barrakuda: (Default)
[personal profile] ryba_barrakuda
Пожалуй, расскажу-ка я вам про будни доноров. Но не органных доноров, потому что их будни к моменту расставания с органом, как правило, увы, подошли к концу, а о донорах тромбоцитов у которых как раз наоборот, все жизненные показатели должны быть в норме, а настроение - хорошо бы выше плинтуса.

Вкратце процедура донорства выглядит так: вы приходите в отделение переливания крови, где озвучиваете свое желание причинять добро и делиться тромбоцитами. В ответ на это получаете одобрительное бормотание и листок с парой десятков весьма личных вопросов. Честно отвечаете на них, время от времени хмыкая, иногда - краснея и периодически сверяясь со словарем редких заболеваний, которых у вас быть не должно. Затем у вас берут сколько-то крови - пробирки четыре, не больше, и отпускают с миром на неизвестный срок.

А потом однажды вам звонят, и просят приехать поскорее. Желательно, вот прямо сейчас. И вы приезжаете, и снова проходите краткий осмотр и получаете ту самую анкету, в которой теперь уже ни одно длинносочиненное многофамильное название хворобы не вызовет у вас удивления. После этого вам (в качестве поощрения, как рыбка смышленому дельфину) достается стакан, шипящий и плюющийся растворимой таблеткой кальция с мерзким вкусом синтетических апельсинов.

Далее вы попадаете в зал отбора крови - большое, прохладное (чтобы в обмороки не падали) помещение, в котором по кругу стоят пять больших полулежачих кресел. Рядом с каждым креслом - аппарат для трансфузий и сепарации элементов крови. Когда вы окажетесь в кресле, медсестра бережно погрузит в вашу вену вооот такенную иглу, и сообщит аппарату-сепаратору, сколько в вас живого веса, сколько бодрого роста и сколько яду на вашем языке и сколько из вас надо вытащить кровяных пластинок. А также - не нужно ли из вас еще и плазмы нацедить - для скорбных не духом, но системой свертываемости крови. В ладонь вам вложат резиновый мячик - сжимать и разжимать, когда надо ускорить венозный кровоток.

А после вы с чистой совестью принимаетесь скучать, потому что один цикл работы аппарата - пятнадцать-двадцать минут выкачивания и центрифугирования крови плюс десять минут возвращения. И так - шесть-семь циклов. Но это присказка, а сказка будет впереди.
Только не сказка, а повесть о том, как оно было пятницу назад.

Пройдя все формальности я оказываюсь на кресле у самого окна. За окном - ветер, тучи, и даже редкие снежинки. Выходят из медицинского центра пятничные люди, входят внутрь родственники пациентов с большими супермаркетными пакетами и цветами; ежась от холода, торопливо курят на мощеной площадке у входа санитары и отдельные несознательные больные.

Получив горячий чай и отказавшись от одеяла (их предлагают потому, что кровь возвращается без подогрева, да и в зале, выше уже помянуто, не тропики) собираюсь кормить твиттер безделицами и мелочами. Но - не тут-то было и крупно повезло: хлопает дверь отделения, и раздается громовой голос: “Смирно! Здравья желаю! Разойдись! Сойдись! Есть кто живой на вахте?!” А следом - топот сотрудников, сбегающихся от своих забот к источнику звука с радостными шелестом: “Полковник пришел!”

Да, это таки безошибочно он. Полковник тут постоянный гость. Ему пятьдесят пять, и у него выдалась очень богатая на приключения служба: горел в вертолете; многократно прыгал с парашютом, и один прыжок не совсем удался, так что потребовалось несколько операций; однажды с переломанной в двух местах ногой и бессознательным товарищем на соседнем сидении три часа добирался на машине до ближайшей военной базы; между делом свел знакомство с горной и кессонной болезнями. Когда, как и почему он это все успел - неизвестно. Но все приключения - правда. Это доказывают и шрамы (даже рука под закатанным рукавом вся исполосована), и история его болезни, которую, напуганные первым явлением Полковника и его анкетой (ответы “да” в пункте “операции под общим наркозом”, “переливания крови и ее компонентов”, а также шутка в разделе “аллергии” - “на дураков и гражданских”) доктора здешнего центра запросили у военных медиков.

В результате всего пережитого и передуманного, Полковник вывел два нехитрых заключения: во-первых, жить надо на полную катушку, и умереть далеко за девяносто, а во-вторых, есть люди, которым невероятно везет, и он - из их числа. Из последнего вывода было очевидное для Полковника следствие: везением надо делиться. А как? - спросил себя Полковник. И по-военному четкая мысль подкинула ответ: непосредственно делиться! Кровью там. Или ее компонентами. Глядишь, и перепадет кому его везения...

“А где Доктор Марушка?” - вопросил Полковник, отдавая заполненную анкету и обводя строгим взглядом столпившихся вокруг сестричек. “Нету Марушки, в декрете, - засуетились сестрички, - вот вместо нее новый доктор у нас. Пан Кружик.” Доктор, едва дотягивающий Полковнику до плеча, раскланялся. “Хм, - Полковник снова посмотрел на него оценивающе сверху вниз. - Специальность?” “Трансфузиолог,”- вытянувшись, как на параде, сообщил доктор. “Время службы?” “Два года, пан Полковник” “Молодняк!- оценил Полковник. - Но молодцом! Выправка хорошая.” “Куришь?” “Так точно!” “Ну и дурак!” - сообщил Полковник, - сегодня же отставить!” ”Есть!” - отозвался загипнотизированный военной харизмой пациента врач. Сестрички захихикали, доктор смутился, сбился, утратил выправку, тоже рассмеялся, стряхивая остатки армейского наваждения, и жестом пригласил Полковника в кабинет.

Далее, по ходу сбора анамнеза из кабинета врача доносилось вежливое бормотание самого врача и бодрые, хорошо артикулированные реплики полковника: “Так точно!” “Нет!” “Не было!” “Не наблюдалось!” Потом на некоторое время воцарилось молчание - видимо начался осмотр, а потом вдруг по отделению покатился ужасающий взрык: “ААААААААААтставить хватать за печень!!!” “Ох, черт, не предупредили доктора насчет печени!!!” - вскочила с места дежурная медсестра и вылетела за дверь. Через некоторое время все трое вошли в зал: Полковник, выглядевший вполне довольным собой, доктор, бледный и немного подрагивающий бровями, но с упрямо выставленным вперед подбородком и медсестра торопливо вполголоса объяснявшая доктору: “Простите... забыли предупредить... Полковник очень не любит пальпацию печени. Просто вот совершенно не переносит, когда пальцами под ребра, - и, понизив голос, доверительно сообщила, - шрам там у пана Полковника чувствительный. Поэтому лучше перкутировать - труднее, но зато спокойнее...” “Спасибо, - мрачно отозвался доктор, - если вы еще про кого-нибудь меня так не предупредите, то я окочурюсь раньше, чем успею бросить курить.” Он выразительно взглянул на Полковника. А тот уселся в кресло и расхохотался.”Молодцом! У меня, когда я команды отдавал, новобранцы, бывало, на плацу в обморок от неожиданности падали, а ты ничего!” “Еще бы ничего, - насупясь, ответствовал доктор - у меня стажировка в Африке пришлась на брачный сезон слонов! И если уж честно, то до орущего дурниной в полтретьего ночи слона вы не дотягиваете... Но совсем немного. Давайте руку.” - и довольный взятым реваншем доктор, лично поставил Полковнику иглу в вену.

Мы некоторое время беседуем с Полковником о том о сем, поскольку знакомы еще по военной больнице (нет, я исключительно гражданская физиономия, просто жила рядом, и потому была туда приписана). Жизнь трансфузионного отделения снова входит в привычное русло: тихо гудят центрифуги, шелестит лента с результатами, выползающая из крохотного цитометра, пыхтят насосы, бодро щелкают клавиши под руками медсестры, заполняющей какие-то документы. Но вдруг - хлопок двери и громкое: “Та-дам! Я вернулась! А тут все по-прежнему!” и мы с Полковником хором удивляемся: “Эва?!”

Наша Эва это вам не просто Эва, это - звезда театра. В утренних представлениях играет принцесс, в вечерних - роковых страстных красавиц, одним движением бровей укладывающих на лопатки любого мачо. В жизни ей удается сочетать оба образа с пользой для себя и непоправимыми последствиями для сэров, панов, джентльменов, попадающих под ее чары, как под скоростной электропоезд - быстро и окончательно. Прекрасное видение, махнув рукой, скрывается в кабинете доктора, и спустя пару минут появляется в зале с видом победителя: “Можно!” - радостно сообщает она нам, и легким движением оказывается в кресле, доверчиво протягивая доктору тонкую руку. Доктор, кажется, находится в глубоком гипнозе - на губах его играет лунатическая улыбка, иглу он ставит, продолжая преданно и растерянно смотреть Эве в глаза. В общем, пропал человек. “Поздравляю! - гудит полковник, - Добилась-таки своего, девочка. Ну,характер! Сколько набрала?” “Четыре!” - ликует Эва.

А дело все в том, что нельзя быть донором, при весе менее пятидесяти килограммов. Больше - можно, меньше - строго ни-ни. Разворачивают сразу, оправданий не слушают, в переговоры не вступают. Так, Эву отправили домой полгода назад, не взяв ни капли крови, когда при контрольном взвешивании выяснилось, что от природы хрупкая мамзель пересекла границу дозволенного и утончилась до сорока восьми килограммов. Доктор Марушка рвала и метала: “Редкий фенотип! Таких доноров раз два и обчелся, а она мне худеть вздумала! Да Джульетта была щекастая, как барбос, Констанция Бонасье лопалась от здоровья, про Дульсинею вообще молчу! У них у всех были и грудь, и целлюлит, и попа, и бока! Да их бы хоть сейчас в доноры! А ты что? Ах, режиссер?! Ах, настаивает? Он что у вас, спектакли из жизни глистов ставит?! Пришли своего режиссера ко мне, я ему аминазина вкачу, чтобы башкой думал, а не творческой извилиной. А лучше передай ему, что он садист, одержимый стереотипами!” - Марушка, сама совсем не пышка, но старательно держащаяся над пятидесятиколиграммовой планкой девушка, сверкала глазами и размахивала карточкой донора перед огорченной Эвой. Та робко попыталась уговорить Марушку взять тромбоциты не смотря на недовес, но схлопотала еще одну бурю с проклятиями в адрес современных стандартов красоты и всех книжных героинь, которые, как на зло, не могли стать донорами тромбоцитов вот прямо сейчас, чтобы восполнить выпадение Эвы из донорских рядов. В результате, Эва поклялась, что будет поправляться обратно, а потом грустно поплелась на выход.

Кстати, режиссеру она таки рассказала о случившемся, и тот приходил к Доктору Марушке качать права. Эпизод этот тянет на отдельный рассказ, так что останавливаться на нем не буду, скажу только, что победу в полемике одержала Марушка, а режиссер позорно бежал с поля дискуссии, подгоняемый свистящим в воздухе стетоскопом.

Это было полгода назад, и вот теперь Эва вернулась, набрав четыре килограмма, похорошев пуще прежнего, веселая, кокетливая, беззаботная. Когда сестричка протягивает ей скучный синий мяч, она обижается: “Ханна, ты разве не помнишь, у меня же свой! Вот так - на пару месяцев отлучилась, а уже из сердца вон...” - она достает из крохотной дамской сумочки с которой пришла, розовый мячик весь в мелких бабочках. Вот что значит донор со стажем! :)

Потом подумав, достает и мобильник, усыпанный стразами. И некоторое время с сомнением смотрит на нас с Полковником. Потом говорит. “Ребята, а вы не могли бы мне помочь?” Полковник выпячивает грудь, я отрываюсь от твиттера. “Пакости и общественно опасные проказы?” - уточняю для верности. “Нет,” - вздыхает Эва, - “на этот раз нет. В четыре репетиция, а я текст всего один раз читала. Давайте, я вам пошлю его, и мы порепетируем. Все равно ведь заняться нечем.” Через пару минут мы с Полковником уже читаем сценарий каждый со своего мобильника. “Это что же такое?” - изумляется Полковник - что-то мне не то пришло! Кузнечик какой-то, Гусеничка, Светлячок...Где Гамлет? Где трагедия? Где трупы, я вас спрашиваю?! Ты что мне послала?! - обращается он к Эве. “А при чем тут Гамлет? Как будто нет больше спектаклей - только Гамлет!” - удивляется Эва (и по выражению лица Полковника ясно, что именно в этом он был до сегодняшнего дня совершенно уверен, и открывшаяся правда ему ничуть не нравится) “У нас сказка новая, премьера через месяц! Я играю Стрекозу. А вы кем хотите быть, Полковник? Светлячком, Комариком, или Кузнечиком?” Полковник на время теряет дар речи. Ни тем, ни другим, ни третьим он - это совершенно очевидно - не в состоянии себя представить даже на мгновение. Эва смотрит на него невинно и убедительно, подбадривающе кивает и пару раз хлопает голубыми глазищами :)) Это помогает. Прочухавшись от свалившихся на него драматических перспектив и возможностей, Полковник судорожно сглатывает и соглашается на Светлячка. Я беру себе гусеницу - у нее больше всего слов, и мой акцент пригодится в создании полноценного образа, то есть сделает его менее занудным.

Сестрички начинают собираться со всего отделения в трансфузионный зал, и скоро все роли оказываются разобраны. Последним приходит доктор, и ему достается играть бессловесный одуванчик, но это как раз очень подходяще, потому что с таким зачарованно-неумным выражением лица, с каким он смотрит на Эву, не стоит претендовать на серьезные роли.

Постепенно репетиция набирает обороты, и вот уже, в третьем прочтении, Полковник совершенно естественно вытягивает вперед руку, словно в кулаке у него зажат фонарик, и ведет всех положительных персонажей из страшной кротовьей норы, где они оказались к середине повествования, выкрикивая: “За мной, друзья! Стрррой-ся! - ой, извини, Эва - Возьмитесь за руки!”, и пищит маленькая личинка, которую чуть не забыли: “Возьмите меня с собой!” и отважный Кузнечик сажает ее себе на спину. И Гусеница, ворча, прикрывает этот массовый исход из подземного царства. В общем, все при деле, а некоторые даже в образе. И тут дверь отделения распахивается, и с воплем: ”Эва! Где Эва! Что с ней?! Какое это отделение?!” в зал вваливается огроменный, бритый налысо детина в кожанке. Сшибив стул и небольшой столик с бумагами, он замирает и впивается взглядом в нашу скромную труппу. Воцаряется тишина, и только бессловесный одуванчик вдруг медленно произносит: “А-фи-геть, какая загогулина”, имея ввиду не то самого гостя, не то сложившуюся ситуацию.

“Вы кто все?!” - осведомляется детина после некоторой паузы. Доктор Кружик уже окончательно приходит в себя, наполняясь гневом и сарказмом: “А мы-то? Мы энтомологическо-ботанический кружок. Я вот Одуванчик, это - Светлячок, - он тыкает пальцем в Полковника, - тут у нас и Кузнечик, и Гусеница, и все-все-все. А вы, любезный, очевидно, ищите Стрекозу?” На лице гостя за время этой тирады друг друга сменяют гнев, растерянность, ужас и недоумение. “Михал, - раздается из-за спин сестричек голос Эвы, - Михал, какого черта?!” Детина встрепенувшись, устремляется к ложу возлюбленной, где его ко всеобщему удовольствию ждет нагоняй. Раскрасневшаяся Эва рявкает театральным (читай - очень громким и пронзительным) голосом: “Ты что творишь, совсем с ума сошел? И откуда ты вообще тут взялся?” “Милая” - мямлит этот герой с бритой головой, - милая, я позвонил твоей маме, она сказала, что ты в больнице в отделении ау...трау... тансфузии. Ну я и сюда! Выяснять!” “Что выяснять?! И я тебе не милая! Тебе кто разрешил моей маме звонить? И сюда ехать?!”

Под взглядом озверевшего эльфа огромный Михал практически сворачивается в трубочку, из которой торчат только грустные уши и два покаянных глаза. Полковник хмыкает и бормочет себе под нос: “Какие кадры, какие кадры! Ей бы в армии цены не было с такими задатками!” Доктор Кружик очевидно наслаждается зрелищем. Сестрички глазеют на гостя с жалостью и состраданием, на Эву - с завистью.

Наконец, Михал отрывает взгляд от красного и сердитого лица любимой, и смотрит на аппарат, к которому она подсоединена “Тебе плохо? Тебя что, лечат?” Эва лаконично объясняет: “Кровь сдаю. Для больных. Донор я,” - и показывает на трубки. Дальше случается неожиданное: Михал видит трубки, видит в них кровь и без предупреждения опадает на земь. “Ешковы очи, да что ж за день такой!” - вопит доктор Кружик и бросается к шкафу за нашатырем. Общими усилиями Михала укладывают на кушетку. Полковник возмущенно бубнит, что в первый раз видит такого слабака. Михал приходит в себя посреди этого бубнежа. “Я не слабак! - возражает он, - я просто вида крови не люблю.” “Я тоже не любил, - сообщает Полковник, - пока мне полпечени не разворотило вот тут”, - и закатав свитер он показывает большой звездообразный шрам в правом подреберье. Михал делает попытку упасть в обморок во второй раз, но доктор Кружик вовремя успевает ткнуть ему в нос нашатырной ваткой. Наш бедный гость морщится и злится.

Несколько раз глянув на надувшуюся Эву, которая не проявляет к его судьбе особого интереса, а напротив, демонстративно листает что-то в телефоне, Михал вдруг заявляет: “Я тоже хочу быть донором!” “С ума сошел?! - пугается доктор Кружик. Я надорвусь тебя каждый раз на кушетку взваливать. Не слушай Полковника!” Но Эва уже успела сделать страшное - посмотрела на Михала с одобрением и даже слегка улыбнулась. Все, дело сделано: вслед за тысячами и тысячами Михал вляпался по самые уши в благородное рыцарство. Теперь он не просто влюбленный, он - влюбленный с шансом на геройство ради прекрасной дамы, и упускать этот шанс он, судя по всему, не собирается. Поэтому деликатно берет доктора окрепшей рукой за шиворот и тянет немного вверх. Доктор мгновенно осознает горькую переменчивость судьбы, которая только что швырнула лысую глыбу к его ногам, а вот теперь вручила этой самой глыбе ворот его докторского халата, и говорит примирительно: “Ладно! Ладно! Я дам вам бумаги, заполните, принесете. Если вы вида крови боитесь, можете просто закрывать глаза и не смотреть. Да и потом, - добавляет он уже совсем успокоившись, - были у меня двое таких же как вы, и ничего, постепенно привыкли, теперь лупают глазами во время отборов в разные стороны, и ничего не боятся. Подумаешь кровь.” И доктор вместе с окрепшим Михалом отправляются в докторский кабинет.

Сестрички хихикая, шепчутся в сторонке. Судя по тому, какими взглядами они провожают Михала, ему тут будут очень рады в следующий раз, и даже если он надумает снова прогуляться на ту сторону сознания, его будет кому вернуть к делам мирским. А вот Эве не мешало бы задуматься.

Мы вздыхаем с облегчением, каждый проверяет свой трансфузер. Мне остается сидеть меньше всех: всего один цикл. Доктор и Михал мирно беседуют в коридоре, по очереди тайком поглядывая на Эву сквозб стекляную стену. Снова тишь да гладь, и каждый занят своими непосредственными обязанностями, как вдруг (ох уж это мне "как вдруг"!)...

На этот раз дверь отделения открывается медленно и со скрипом. Сначала в проеме появляются прикрытые красным пледом колени, а следом въезжает и вся остальная старушка, сидящая в инвалидном кресле. Вслед за коляской появляется человек со скошенной иссиня-черной челкой, падающей на жирно подведенные черным глаза. Он в талисманах и амулетах, в приталенном сюртуке сверху и узких джинсах снизу. В общем - эмоготт или готтэмо восемнадцати-двадцати лет во всей красе и полной потусторонней выкладке. “Мальчики, где тут доктор? - спрашивает старушка у пана Кружика, - нас позвали тромбоциты сдавать.” У доктора Кружика глаза лезут на лоб. Совершенно очевидно, что эту пятницу он будет вспоминать очень, очень долго. “Бабуля, - мямлит он, - это какая-то ошибка, вас не могли позвать сдавать тромбоциты! Вам в какое отделение?” “Да это не меня, - смеется старушка, - я свое отсдавала. Теперь вот с внуком хожу, - и она показывает на своего спутника, который слегка кланяется сначала доктору, потом Михалу и говорит низким красивым голосом: “Добрый день.”

Пока внук, гремя железками на всех частях тела, проходит осмотр, заполняет анкету и пьет кальций, пани Малкова живенько колесит по трансфузионному залу, здоровается с сестричками, которые, похоже, давно ее знают и встречают как родную, а потом по очереди здоровается и знакомится с нами.

Когда внук-Томаш оказывается подключен к трансфузеру, пани Малкова устраивается рядом с ним, достает вязание, и рассказывает по многочисленным просьбам историю о себе и о нем. Сама она была донором очень давно, и долго - от своих тридцати и до самых своих же шестидесяти (максимальный возраст донорства за исключением редких случаев). У нее были грамоты, и удостоверение почетного донора. “И на доске почета я висела, вот на этом самом месте - она показывает на угол возле входа в трансфузионный зал, - когда доски почета были в моде.”

Томаш - ее любимец, и среди почти десятка внуков - самый чувствительный и добрый. “Он даже стихи пишет! Весь в деда, - умиляется пани Малкова, нежно хлопая готта, лажащего среди кровавых трубок, по руке, и тот в ответ нежно гудит: “Бабуля, ну что ты...” а пани Малкова продолжает:” Мой муж тоже был поэт, хотя и инженер. Его даже печатали. Томашка, кстати, тоже печатают. Правда, все больше в интернете, но это и хорошо - там можно буквы увеличивать, все отлично видно, с бумаги-то я почти и не читаю - слеповата стала. В общем, Томашек лет в пятнадцать начал одеваться во все черное, песни грусные слушать, железок вон понакупил, краситься начал. Ну родители перепугались, конечно, воспитывать стали, запрещать. А я ему сразу сказала: Томаш, никому не позволяй за себя думать, а так рядись хоть поросенком. Ну и все бы ничего, но он у нас через пару лет влюбился так некстати...” “Бабушка,” - басит Томаш и краснеет по самые уши. “А что бабушка? - спокойно спрашивает пани Малкова, - было дело? Было. Ну и чего стыдиться? Это же хорошо и красиво, когда влюбляются. Девочка была тоже такая вся в черном и грустная, но только вертихвостка оказалась, прости господи. А он что вздумал? Наслушался песен этих своих, написал ей полсотни стихов, и дописав пятидесятый решил дуба дать!”
Выражение, и поворот рассказа так неожиданны, что мы все подпрыгиваем на месте. “Да-да, -продолжает пани Малкова, и, уткнувшись длинным носом в вязание, быстро пересчитывает петли в ряду, давая нам время опомниться. - Он никому ничего не сказал, в комнате закрылся с пилюлями и водкой и музыку громко поставил, чтобы, значит, никто ни о чем не догадался. Но, как говорится, нет худа без добра. Надо ж так случиться, что я как раз в тот самый момент случайно с кресла навернулась - тогда еще только училась в нем ездить, такая неповоротливая была - ужас. И так, знаете ли, знатно упала - сервант на себя перевернула со всей посудой! Три сервиза - вдребезги, хрустальные бокалы - вдребезги. Такой грохот стоял, что напугалась до полусмерти. Лежу и боюсь, что сейчас мы с этим сервантом сквозь пол провалимся прямо в прихожую - дом-то у нас старый, - пани Малкова мечтательно смотрит сквозь вязание, а потом продолжает как ни в чем не бывало: - слава богу, Томашек услышал и прибежал. Напугался, скорую вызвал. Ну а про таблетки он мне уже потом рассказал, когда меня из больницы выписывали.Так что повезло, как ни крути.”

И то ли мне кажется, то ли лукавая быстрая улыбка проскальзывает по лицу старой пани, а она уже снова сосредоточенно пересчитывает петли в вязании. "Ну, а после больницы, когда он мне все рассказал, я его за шкирку и сюда. Говорю, если не хочешь жить, твое дело, но кто-то ведь хочет! Так помоги, прежде чем туда, - пани Малкова быстро показывает глазами на потолок, - лыжи намыливать. Так с тех пор сюда и ходим, два года уже. У Томашка-то все давно наладилось, он уже две книжки стихов выпустил, песни пишет, в институт поступил, а сюда раз в месяц заглядываем. Ну потому что есть же те, у кого пока не наладилось, им нужно помочь.” И она смеется веселым, молодым смехом, поглаживая внука по щеке. А готически-эмовый или эмово-готичный внук смотрит на нее с нежностью.
Тут мой трансфузер начинает истошно пищать - закончился последний цикл, меня снимают с аппарата. Долго и весело прощаемся со всеми. Пятница прожита не зря :)
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

ryba_barrakuda: (Default)
ryba_barrakuda

December 2015

S M T W T F S
  1234 5
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 18th, 2017 10:56 am
Powered by Dreamwidth Studios